Рекламно-информационный портал

Категории

Уважаемые посетители сайта! Будем благодарны Вам за оперативно высказанные мнения о наших авторах и публикациях.

Предлагайте темы. Задавайте вопросы.

 

17 05 2017К 100-летию нашей газеты

ЧЕЛОВЕК С АККОРДЕОНОМ

 Когда я только пришел в прессу, у Стойлова уже было прилично наработанное имя. Он относился к собкоровскому корпусу – и хотя работал не для самых престижных изданий, но котировался довольно высоко. Представлял в нашем городе московскую “Лесную промышленность”, главную газету одноименной отрасли. Если учесть, что отрасль тогда была основной для Томской области (эра нефтяников еще не наступила), можно догадаться, что с молодым журналистом считались в любых кабинетах.

Впрочем, это его собкорство продлилось недолго. Человеку многих интересов и кипучих разносторонних талантов трудно замыкаться в рамках одной профессиональной темы, как бы интересна она ни была.
Вернулся в родимое “Красное знамя”. И проработал здесь в общей сложности тридцать с лишним лет. Заматерел, но так и не успел состариться.
Был Стойлов явлением довольно нечастым на фоне провинциальной прессы: газетным писателем. Аналитическая журналистика его мало привлекала в силу заранее предполагаемой сухости, репортаж отталкивал преходящей сиюминутностью. Правильнее, пожалуй, назвать его очеркистом, но с оговоркой: его очерки были слишком художественны, чтобы строго соответствовать чистоте газетного жанра. Так что, еще точнее, был он газетным рассказчиком.
Ему просто необходимо было охудожествить, обобщить и украсить неподатливый жизненный материал. Чеховское горло разбитой бутылки, блеснувшее в теле земляной плотины, он чувствовал как никто из знакомых мне журналистов. А сугубая, подчеркнутая простота тем и героев сделала Стойлова одним из наиболее любимых и самых читаемых газетчиков Томска. 
Он писал о людях самых обыденных профессий, о человеках с их повседневными нуждами. И эти люди отвечали ему взаимным расположением, тем более что в образ каждого из них Эдик вкладывал как бы частицу себя самого, придавая повествованию пронзительно личностный и очень лиричный характер. 
Я нисколько не фамильярничаю и отнюдь не подчеркиваю какую-то особую близость к своему герою, вспоминая его как Эдика. Так его звали решительно все, за исключением, быть может, начальства, которому и не положено обращаться к нам ласкательно-уменьшительно. И дело вовсе не в том, что мой товарищ до седых волос оставался старым мальчиком, как это нередко, увы, бывает с людьми нашей профессии. Просто он очень притягивал к себе, и сила этого притяжения была такова, что не позволяла никакой применительно к нему официальности, даже сообразной возрасту.   
Знакомством с ним гордились.
Он был – свой. Этим многое сказано.
Впрочем, он великолепно умел сам устанавливать тональность общения, и совершенно по-режиссерски, безукоризненно вежливо, но вполне непреклонно отшивал людей, решительно неприятных его внутреннему складу.
Уже из этого следует, что Эдуард Стойлов был далеко не так прост, каким казался.
Еще надо отметить вот что. Я всегда ощущал в нем нечто, присущее старому Томску, и только этому городу.
Имеется в виду не тот профессорско-кадетский, а затем насильно рабфаковский Томск, который старательно натягивал на себя хитон  Сибирских Афин. (Грешен: не люблю это уподобление!) Я говорю о Томске изначальном, не облагороженном еще – или не испорченном? – плодами просвещения, о городе ушкуйном, ямщицком, золотопромышленном, хитрованно торговом, многажды охаянном проезжими знаменитостями, от Гмелина и Палласа до Сухово-Кобылина и Чехова, – и, тем не менее, чем-то бесконечно родном и милом. Вовсе не склонен идеализировать никакую из  прошлых эпох, а тяготение к тому, забытому и потерянному уже городу объясняю единственно первобытностью его нравов, соответствующей ранним порам заселения Сибири.
Следы клана Стойловых теряются где-то в глубине XIX столетия. Неизвестно, кто, когда и откуда первым из них оказался на томской земле. Беспощадный ХХ век заставил сибиряков стереть родовую память, как будто и не было у нас предков.
Документов нет. Семейные предания сохранили только имя прадеда: Владимир Иванович, да еще смутные указания на то, что был он, будто бы капитаном речного парохода “Святитель Николай”.
Первая газета, в которой Эдику пришлось работать, была “Сталинская смена”, незадолго до его прихода переименованная в “Молодой ленинец”.
Сменилось не только название. Томская молодежка, как и вся пресса той поры, стала раскованней и ярче. Впрочем, перемены касались  не одних лишь газет: другим становилось время.
Круг знакомств почти всякого журналиста обширен и многообразен чуть ли не до бесконечности. С кем только не приходится общаться в суетливой толкотне повседневности! И впрямь – броуновское соударение частиц…
Круг друзей и приятелей всегда неизмеримо уже. Судьба и наши собственные склонности очень прихотливо выбирают тех, кого мы могли бы назвать если не спутниками, то хотя бы попутчиками по жизни.
Меня поражала в нем приверженность друзьям детства, ничуть не умалявшаяся с годами, но, пожалуй, только крепнувшая по мере того, как число сверстников сокращалось. Кто-то уезжал в другие города, кто-то уходил в мир иной…
Отношение Стойлова к однокашникам лучше всего определить словом “нежность”. Среди них были очень непохожие люди (я сам знал одного врача, портового грузчика, пару профессиональных военных, да незадачливого уголовника, совершенно спившегося от житейских неурядиц), но, независимо от зигзагов судьбы, от служебного или общественного их положения, Эдик относился к каждому с добротою и радушием. Откликался на приглашения участвовать в свадьбах детей и крестинах внуков, становился третейским судьей в разладах и ссорах, а самое главное – всегда искренне готов был откликнуться на просьбу о помощи.
Помогал устроиться на работу, провести толковое медицинское обследование, поспособствовать детям в поступлении в вуз, подыскать приличного адвоката...
Благо, журналистские связи во всех подобных вещах – дело не последнее.
Он  любил дружеские посиделки и легко становился в любой компании душою застолья. Тому способствовала неназойливая легкость разговорных манер, умение вовремя пошутить, внимание к каждому собеседнику. При желании мог быть бы, пожалуй, первоклассным записным тамадой – редкое по всем временам умение. Пошлить умеют многие, подлинный же тамада всегда выше дежурных сальностей.
Кроме того, аккордеон… Только благодаря Стойлову я понял, какой это удивительный инструмент. Эдик умел извлекать из него звуки, заставлявшие вострепетать даже самую зачерствевшую душу. Больше того! Он как бы знал всегда, какой душе и что в данный момент нужно.
Ветхозаветный марш какого-то драгунского полка, забытый щемящий вальсок, нэповскую шантанную мелодию… Иногда по особому вдохновению (но никогда – по заказу!) – импровизировал. И эти импровизации звучали неожиданным и пронзительным откровением.
Он не мог жить без музыки. Не мог не выражать себя в ней.
Отдельная страсть – фотография. Такое ощущение, что Стойлов был буквально заворожен феноменом светописи. И даже зная всю механику процесса (еще бы не знать: сам ремонтировал старые камеры!), по-детски воспринимал конечный его результат как чудо.
Таким детским отношением к своему ремеслу грешат, между прочим, многие мастера.
Стойлов снимал много и плодотворно. Архив его негативов требует еще отдельной большой разработки: настолько он обширен и непрост.
Обильно публиковал снимки в газете. Хотя фоторепортером в чистом жанровом смысле (как, скажем, Евгений Лисицын) никогда не был.
Нельзя также отнести его к числу газетчиков, иллюстрирующих снимками собственные тексты. Тут, пожалуй, следует говорить о некоем третьем пути, обозначенном для отечественной журналистики в шестидесятые годы Василием Песковым, а еще раньше, в 30-е, Ильей Эренбургом (книга “Мой Париж”). Путь безоговорочно писательский, когда сочинение и фото – две ипостаси единого произведения.
Мне больно и странно, что за всю жизнь Эдуард Стойлов не создал ни одной собственной книжки. Больно оттого, что сам уже принцип отбора книжного материала в значительной мере говорит о личности писателя. Тут старания коллег, готовящих посмертное издание, ничего восполнить не могут. А странно потому, что самого-то материала у него было – на несколько книг. Разных по содержанию, но умных и добрых по сути.
Возможно, предполагал заняться этим в тихой пенсионной старости, избавившись от непрерывной газетной текучки… Увы, не вышло у него заслуженного покоя, не дожил. Умер от инсульта.
Лебединой его песней можно считать последние десять лет, когда Стойлов почти целиком сосредоточился на одной теме, которую сам считал главной темой всей жизни.
Формулируется она просто: Томск исторический.
Дело не в формулировке. Дело в том, что она оказалась близка ему, как никому из собратьев по газетному цеху.
А началось все с того, что поступил социальный… нет, пожалуй, даже не социальный, а самый что ни есть прямой заказ. Томску требовался статус исторического города, что давало некоторые преимущества и льготы. Необходимо было веское обоснование. Это нам, томичам, все понятно без лишних объяснений: на просторах Сибири не так много населенных пунктов, могущих претендовать на исключительное культурное положение; столичным же чиновникам нужны серьезные аргументы. И кроме справок от ученых историков, от архитекторов и от местных властей, к числу таких аргументов должен быть причислен голос общественного мнения.
Резонно. И действительно: а как сами-то горожане воспринимают свое, так сказать, местообитание?
Стойлов взялся за дело с юношеским пылом. Было ощущение, что он всю предыдущую жизнь ждал этой темы и готовился к ней.
Наверно, проснулось то подспудное тяготение к прошлому, которое я уже отмечал.
Но не только.
Он, как и многие люди его поколения, так и остался романтиком. (Были и другие, напротив, ушедшие в цинизм; не о них сейчас речь). Но бездумный идеализм с верою в светлые перспективы ленинского пути был уже невозможен после многих лет брежнятины и последующих пертурбаций. И на смену засморканным идеалам юности пришли другие, которые правильно было бы назвать – вечными ценностями.
Путь же к ним лежит через историю. Твоего рода. Твоего города. Твоего народа.
Есть, наверное, и в этой схеме некоторое упрощение, но не слишком большое.
Так или иначе, Стойлов справился с делом блестяще.
Заказ был выполнен. Томску присвоили вожделенный статус.
Но разве дело было в этом? Гораздо важнее другое: публикации стойловской рубрики прямо и непосредственно оживили патриотизм томичей. Их ждали, этих заметок о городе, их с жаром обсуждали. Автора приглашали в школы и ветеранские советы, он выступал по телевидению. Знаю нескольких старожилов, которым его ненавязчивая публицистика открыла глаза на самих себя. Знаю нескольких молодых людей, избравших для себя стезю историков именно под влиянием Эдуарда Стойлова.
Пересказывать же сами публикации не вижу смысла.
Зачем? Их надо читать.
Виктор ЛОЙША.

комментарии
Имя
Комментарий
2 + 2 =
 

634029, Томск,

пр. Фрунзе, 11-Б